Многим
начинающим переводчикам не достает опыта. Со временем, если человек
продолжает учиться, этот недостаток исправляется. Однако не все
проблемы решаются столь просто. Есть проблема, которую обойти не
удается даже самому опытному и маститому переводчику. Что это за
проблема? АВТОР!!! Не все авторы пишут одинаково хорошо и
талантливо. А расхлебывать частенько приходится переводчику. Иногда
авторы такое умудряются сочинять в своих произведениях, что диву
даешься. Вот, например, перевожу я некое фэнтези довольно
знаменитого сейчас в США автора, с главной героиней в виде
воительницы-ведьмы. Хотя от ведьмы в ней только одно название, но это
же всегда впечатляет! Да, я, конечно, понимаю, феминизм, и всякое
такое, но, какой бы мускулистой женщина ни была, ей не устоять против
целого отряда подготовленных воинов-мужчин! Уж извините меня, милые
дамы, сейчас, вы, наверное, плюнете в мой адрес и назовете меня
предательницей прекрасного пола. Не торопитесь. А вдумайтесь: даже
соревнования до сих пор проводятся раздельно — мужчины против мужчин,
женщины против женщин. И не потому, что справедливо или нет, а просто
женская физиология совершенно иная, скорость, реакция, сила. Никому же
в голову не придет выставить на спринтерскую дистанцию мужчин и женщин
вместе. Или дзюдоистов на татами вывести — женщину и мужчину. Это
только в фильмах показывают, как круто и с одного маха какая-нибудь
тонкорукая красавица разделывается с двухметровым гигантом, уделывая
его единственным ударом в челюсть. Но мы же понимаем, что это всего
лишь трюки. В романе же воительница крута, как вокзальный кипяток!
Рубит всех направо и налево, головы летят, как капустные кочаны. Но,
будучи истинной женщиной, удивительно мягка и благодетельно терпелива с
несчастными и детьми. Ну, прямо-таки ангел во плоти. Я понимаю, что это
— не исторический роман, но все же речь идет о средневековье, а в те
времена ни женщины, ни мужчины особой чувствительностью не отличались.
Им бы в голову не пришло цацкаться с чужими приблудными детьми, которые
нечаянно попались на дороге, тратить на них время, да еще в такой
момент, когда каждая секунда промедления смерти подобна. Дальше —
больше! Выясняется, что эта дама когда-то в молодости выступала в
качестве гладиаторши на арене, при этом голой! Восхитительно, правда?
Я, конечно, понимаю, заманчивая картина для мужского глаза — обнаженная
женщина с мечом в руках. Но даже в древнем Риме, где гладиаторские бои
проводились повсеместно, опытные гладиаторы ценились высоко.
Незащищенное одеждой и доспехами тело хорошо только в постели или в
воображении, но не в бою. Далее, ляпов становится гораздо больше.
Двое воинов — мужчина и женщина, совершенно равные по силе и опытности
главной героине, почему-то оказываются в плену небольшого отряда
солдат. А потом главная героиня в одиночку режет глотки всем солдатам,
как кроликам. Правда, почему-то в дальнейшем повествовании эта парочка
ведет себя весьма мужественно и справляется со всеми трудностями и
врагами. Еще большее недоумение вызывает девчушка-ведьма, которая
сдалась в плен солдатам и знать не знала, что половозрелые, агрессивные
самцы, которые вот уже много дней находятся далеко от города и не
видели женщин, могут ее изнасиловать! Сначала она обвиняет главную
героиню в том, что та ее спасла. Мне это весьма «понравилось», и
понравилось больше всего то, что воительница не снесла ей голову мечом,
а взяла с собой. И так на каждой странице романа. Более того,
мелких несоответствий и ляпов — неимоверное количество. Вот главная
героиня несется в атаку против целого взвода крепких мужчин, которые по
умолчанию должны бы ее искрошить и нашинковать, точно капусту. Ан нет,
мало того, что она их всех — одна! — как нечего делать, так еще и по
дороге теряет меч… как теряет? Да кто ж его знает, вот бежала с мечом,
и вдруг бац! — и у нее в руках уже оказывается боевой топор. Хотя до
этого ни слова о топоре… и уж совсем умолчу о том, что богиня смерти
(по поручению которой действует эта воительница) не способна справиться
с каким-то заштатным чародеем, который стащил у нее волшебный череп. В
другом романе, уже классического направления, ляпов гораздо больше. Вот
представьте, идет по аллеи парочка, ведет коня под уздцы, птички поют,
солнышко светит, поля раскинулись вокруг, одним словом — идиллия. И
вдруг девушка мужчине говорит: не привязать ли нам коня к этим воротам?
Откуда ворота? Какие ворота? Для чего? Если ворота, значит, должна быть
изгородь? В чистом поле? Сидит переводчик вместе с читателем и репу
чешет. К чему бы это? Дальше — хлестче. Сравнения на таком высоком
уровне, что понять их сможет разве только маститый знаток высокой
стилистики. «Она была удивлена, точно кошка, внезапно родившая
котенка». Вопрос возникает, а видел ли когда-нибудь автор кошку вообще?
Не в телевизоре, по программе ВВС, а живую? Он вообще представляет, что
кошка, перед тем, как родить, еще должна оказаться в положении… как
говорится, интересном. Да и потом, любая кошка отлично знает и
чувствует, в какое время родит, начинает к этому весьма малоприятному
для нее процессу готовиться заранее (кстати, все животные этим
свойством обладают). И уж, поверьте, не станет испытывать изумление по
поводу котенка, появившегося на свет. Как заметил один мой знакомый: а
может она щенка ждала! Действительно, такой расклад мне как-то в голову
не приходил. Другой пример: блаженствует барышня в водоеме, лежит
себе на спине, плавает, наслаждается, раскинув руки… и вдруг узнаешь,
что водоем — всего пару шагов в ширину. Автор! — руки раскинь! А заодно
мозгами пораскинь! Наверное, сейчас читатель недоумевает: с чего
это автор статьи так напустился на писателей, ведь речь-то идет о
переводе. Вот именно. Писатель напортачил, а исправлять приходится
переводчику. Иногда лепишь, лепишь, и уж сил никаких нет, но надо.
Например: сидит главный герой, мирно беседует, достает трубку, набивает
ее, ну, думаешь, сейчас закурит. Ан нет! Он ее снова достает, и снова
набивает. То ли у переводчика дежа вю, то ли у писателя — склероз. Конечно,
редко какой роман удается без ляпов. Но обычно они мелкие, незаметные,
и если произведение написано хорошо, то читатель может подобных огрехов
вообще не заметить. Но что делать переводчику, если он на страницах
романа сталкивается с подобной недобросовестностью автора? Переделывать
или нет? С одной стороны, переводчик призван адекватно перевести
литературное произведение, и только. За ошибки автора ответственности
не несет. С другой, откровенные глупости сразу же бросаются в глаза.
Они не просто портят перевод, каким бы хорошим он ни был, они его
просто уничтожают. Вот и получается, что переводчик мучается и
перекраивает авторский текст. Хороший писатель тем и отличается,
что править его текст не приходится. Переводи себе в свое удовольствие.
Однако в идеале автор должен быть визуалом, аудиалом и кинестетиком в
одном лице. Визуал в писателе видит яркую и отчетливую картину, аудиал
— передает звуки, окружающего мира, а кинестетик — тактильные ощущения.
Текст строится по принципу: увидь — услышь — почувствуй! Только тогда
создается полная картина. Но это в идеале. А на деле? На деле визуалов
треть от всего населения, вторая треть — аудиалы, а оставшаяся —
кинестетики, для которых тактильные ощущения, запахи и прочее занимают
самую большую и важную часть информации, которую они получают от жизни.
При этом ни одна из функций не может быть в человеке выражена в чистом
виде. Присутствуют все три, но одна или две превалируют. К тому же
надо заметить, что все три типа распределяются неравномерно по
поверхности Земного шара, и потому в одной области больше живет
визуалов, в другой — аудиалов, а в третьей — кинестетиков. И вот
такой «кинестетик» садится писать роман. В своем воображении он видит
некую картинку, однако на деле подобен подслеповатой и глуховатой
собачке, которая улавливает носом запахи и пытается облизывать предмет,
определяя его вкусовые качества. Как вы думаете, какой он станет
использовать словарный запас при описании подобных «картинок»?
Правильно, тот самый, который ему привычен. В лучшем случае, такой
писатель сможет неплохо описать шершаво-твердую теплоту валуна,
нагретого жаркими лучами полученного солнца, или леденяще-холодную
колкость студёного зимнего ветра, бьющего в лицо. В худшем — от
картинки не останется ничего, кроме набора слов. И когда
читатель-визуал берется читать подобное произведение, то остается в
полном недоумении: это что? Его отнюдь не впечатляют богатые описания
тактильных ощущений, поскольку мир он воспринимает не кожей и носом, а
глазами. Воспринять такое чтиво может только такой же кинестетик, как и
сам автор. А что делать всем остальным? Но у читателя, по крайней
мере, есть выбор. Он может выбросить книгу и не читать ее. А
переводчику приходится не просто читать, а работать с таким текстом, и
подгонять его под золотое правило соционики: увидь, услышь, почувствуй.
Слова подбираются в соответствующем порядке, поскольку приблизительно
80% информации обычный человек воспринимает именно зрением. Вот
как примерно будет звучать знакомая нам с детства сказка «Курочка ряба»
в переложении на такой язык (не претендую на гениальность и
непогрешимость):
Предрассветный туман, стелившийся
голубоватой дымкой над разнотравьем пестрого луга, только-только стал
подниматься, когда первые алые лучи восходящего солнца окрасили
верхушки деревьев. Небо светлело, и алая полоска на горизонте,
становясь все ярче и шире, уже превращалась в раннее утро, и только эти
сочные краски и свет заставили проснуться обитателей маленькой
деревеньки, приткнувшейся к большому оврагу на опушке темного леса. Шумно
хлопая крыльями, взлетел на плетеную ограду петух, встрепенулся, шурша
перьями, и громко закукарекал, и, словно бы в ответ на это рассветное
пение откликнулся соседский петух по ту сторону плетня, а следом и
другой, чуть дальше, и это многоголосие петушиного крика катилось по
тихой, сонной деревеньке, как звонкая перекличка часовых. Прошуршал
ветерок в траве, скрипнула не запертая калитка, чу! Отозвался
голосистый жаворонок с опушки леса. Природа пробуждалась ото сна. Сонно
нащупав шершавую известку печи по-старчески костистой, сухой ладонью,
дед, другой рукой почесывая ноющую поясницу, стал медленно сползать с
полатей. Он поставил на прохладное дерево лавки одну босую ногу, затем
другую. Покряхтывая, с хрустом разогнулся и, всей грудью вдохнув свежий
утренний воздух из открытого окна, зябко поежился — старые косточки
привыкли к теплу.
«А ведь надо было бы и поесть, — решил для
себя дед, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Что-то вон бабка
никак не встанет. Уж не заболела ли?» — спросил он себя мысленно. Он
спустился на пол, с сомнением посмотрел на дверь комнаты, где спала его
старая бабка, но засомневался. «Да нет же, — неожиданно рассердился на
себя старик, — вот сначала схожу в курятник, принесу яйцо, сварю его, а
уж потом стану ее будить», — решил он. И с этой мыслью он направился в
курятник, что стоял у огорода на заднем дворе.
Четвертый
абзац, как, наверное, заметил читатель, разительно отличается от
предыдущих трех, поскольку написан в стиле внутреннего диалога. Таким
описательным стилем в совершенстве владели многие классики. Не будучи
знакомы с соционикой (тогда и понятия-то такого не существовало), они,
тем не менее, умело обращались ко всем чувствам читателя, создавая
картинки визуальные, аудиальные и кинестетические. Такие тексты читать
легко, они прекрасно воспринимаются любым читателем, поскольку каждый
находит в нем что-то свое. Верхом мастерства является текст, в котором все три функции совмещены умело и аккуратно.
«Морозец
нынче, изо рта парок пыхает, и борода вся заиндевевши. А все равно
благодать! Избы стоят крепкие, черные, вдоль заборов - высокие сугробы,
и к каждым-то воротам тропочка протоптана. Холмы плавно сбегают вниз и
плавно подымаются, белые, волнистые; по заснеженным скатам скользят
сани, за санями - синие тени, и снег хрустит всеми цветами, а за
холмами солнышко встает и тоже играет радужным светом в синем небе.
Прищуришься – от солнышка лучи идут кругалями, поддашь валенком
пушистый снег - он и заискрится, словно спелые огнецы затрепетали.»
Это
маленький абзац из романа Татьяны Толстой «Кысь». Читаешь, и сразу
создается атмосфера, вырисовывается картинка. Богатый язык, сильные
сравнения. Кому-то может не понравится откровенная просторечность, но
именно она отвечает за функцию внутреннего диалога, поскольку, хотя
роман и написан от третьего лица, все события и картинки даны глазами
главного героя — Бенедикта. А он мыслит и говорит именно таким языком. Но
есть еще один момент, о котором редко кто упоминает. Берется, например,
автор писать исторический роман. Все хорошо: сюжет разработан, идея
есть, характеры выписаны, но исторических реалий автор не знает. С
трудом представляет: как жилось в ту эпоху обычным людям, и вот он
всеми правдами и неправдами пытается уйти от детальных описаний.
Заходит главный герой в нищенскую халупу какой-нибудь местной
попрошайки, но жилище не описывает. Нет картинки. И сразу понимаешь,
что автор блистает только энциклопедической эрудицией, а на деле
представления не имеет о реалиях той далекой жизни. Или характеры не
выдержаны именно из-за отсутствия исторических знаний. Например:
главный герой дает нищей побирушке шиллинг. Чтобы было понятно, в те
времена, о которых идет речь, на эти деньги можно было прилично
питаться в течение нескольких дней. То есть, сумма для попрошайки явно
большая. Но она кривит рожу и делает вид, будто снизошла до его денег,
поскольку, согласно подтексту, который вложил в данную сцену автор, она
уже мечтала переспать с джентльменом. Большей нелепицы придумать
трудно. Дальше — хуже. Автор претендует на звание знатока и
эрудита, перечисляет множество имен знаменитых поэтов и художников, и
допускает один ляп за другим. Начинаешь поднимать исторические
документы, энциклопедии и словари, и вот выясняется, что данный
художник никак не мог устроить выставку картин в Лондоне в свои
семнадцать, поскольку в то время учился в Академии Искусств, а первая
его выставка произошла только в двадцать четыре. Это что? Незнание
материала, или просто недобросовестность? И вновь большая часть
ответственности ложится на переводчика. Если переводчик — знаток, то
может сгладить нюансы, если нет — роман будет пестреть огрехами,
которые рано или поздно читатель обязательно заметит. Еще один
немаловажный вопрос при переводе исторических романов — современный
слог. Как поступить? Имеет ли переводчик право поработать над стилем и
переделать его, или же обязан оставить все, как написал автор? Кто-то
скажет — конечно, оставить, автору ведь видней! А кто-то возразит: так
это же неправильно! Понятно, что если речь идет о средних веках или о
древних временах, то вряд ли кому в голову взбредет пользоваться
архаичным языком, принятым в то время, современный читатель такой текст
даже не поймет, но хотя бы выдержать стиль надо. Здесь возникает
проблема этическая — переводчик кто? — только инструмент или творец?
Если инструмент передачи информации с одного языка на другой, тогда он
просто обязан слепо следовать всем нюансам авторского текста. Вплоть до
ляпов. Тогда нечего требовать художественной обработки текста, голой
информации с головой хватит. А если нет? Тогда возникает закономерный
вопрос: до какой степени свободен переводчик в своей трактовке
авторского текста? Возьмите произведения Шекспира в переводе
Маршака и Лозинского. Кому-то нравится легкость полета Маршака, кому-то
— глубина подтекста Лозинского. И несмотря на один оригинал, переводы
вызывают совершенно разные по силе и ощущениям эмоции. В свое время,
прочитав весьма неудачный перевод Джерома Клапка Джерома «Трое в лодке,
не считая собаки», мне этот роман показался мелочным, глупым и
ничтожным по своей сути. Но затем одолев оригинал, я поняла, насколько
был неудачен сам перевод, который не передал и десятой доли того юмора,
иронии и подтекста, которым обладает это богатое по своему содержанию
произведение. К тому же — множество аллюзий. И все это провалилось в
никуда при дословном переводе, который хорош разве только для
инструкции к стиральной машине. Я всегда стремлюсь прочесть
оригинал, если таковой мне доступен. Многим, кто не владеет
иностранными языками, остается полагаться только на эрудированность,
компетенцию и образованность переводчика. Даже сейчас многие знатоки и
любители литературы отдают предпочтение тем или иным переводчикам,
прекрасно зная, сколь много зависит от их работы. Надеюсь только, что в
будущем, к переводу любого литературного произведения станут подходить
с той же строгостью и ответственностью, с какой сейчас подходят к
переводу классических литературных шедевров.
